Я прекрасно знал, что любимчиков у учителей быть не должно. Ведь все учителя учились в институте, и там им об этом говорили.

Но любимчики были. Я пришел к такому выводу после долгих наблюдений и не менее долгого умственного анализа.

Вот, например, Набокин, или Калека по-простому. Если рассудить здраво, то полнейший нуль. К восьмому классу добрался, дай бог, до уровня третьего. Вернее, “добирался” он только до третьего, потом остановился. А в последнее время вообще с ума сошел: кукарекает, хрюкает. В пакете – одна “универсальная” тетрадка и какой-нибудь драный учебник, который, впрочем, раз в неделю для приличия заменяется на другой.

Или Неустроев, Маэстро по-другому. У него ведь ужасные манеры поведения и общения. Каких только слов я от него не слышал! И ладно бы только я! Он ведь и при учителях выражается. Без всякого стеснения. Как будто считает, что это и есть правильная русская речь. А он ведь правильную русскую речь почти и не слышал. И не хочет слышать. Отпросится в начале урока в туалет – и с концом. Расстройство желудка. Верхнего. На шее который вращается. От табака и клея.

А Димка Васильев? Этот, кроме пошлостей, вообще ничего сказать не может. Еще бы. Он уже в первом классе спокойно говорил о таких вещах, о которых я стал украдкой думать лишь в седьмом. А Димка себя еще и остроумным считает. Не остро-, а скудо-…

Ну и что? Все они учатся не хуже меня. А я, между прочим, в шестом классе прочитал “Евгения Онегина”, а учебник литературы прочитываю за неделю. Могу спокойно провести урок физики о двигателе внутреннего сгорания. Еще могу… Да ладно, а то вы решите, что я хвастаюсь. А хвастаться-то мне, по сути, нечем. Оценки у меня – те же троечки, что и у этих, скудо-… Следовательно, можно сделать вывод о том, что учителя их любят за что-то. А меня – нет.

И не только меня не любят. Например, не любят еще моего соседа по парте Левку. А ведь Левка – очень интересный человек. С ним можно поговорить на уроке буквально обо всем. Хочешь о “Похождениях Чичикова” Булгакова – пожалуйста. О новых сериях “Сейлормун” – тоже запросто. А о том, как правильно поливать кактусы, мы три урока подряд разговаривали. Но вот по предметам Левка отвечает, как считают учителя, плохо. Громко, конечно, уверенно, но “неполно”, “неглубоко”, “непродуманно”… Кучу “не” приплетают, в общем. Одно Левку спасает: стихи он читает классно. Помню, еще в шестом классе конкурс был. Так он Есенина прочитал, “Мне осталась одна забава…”. Представляете, стоит на сцене, в белой рубашечке, с бабочкой, в черных брючках, с переросшим, вроде даже причесанным, “ежиком”. И на весь зал, с чувством таким: “Прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист!” Все попадали прямо. А в конце, когда он совсем по-настоящему взмолился: “Положите меня в русской рубашке под иконами умирать”, – кое-кто чуть ли не зарыдал.

…А в середине восьмого класса к нам пришел новый учитель литературы, Петр Александрович. Нет, наша старая литераторша никуда не ушла, просто она была вся такая заслуженная, передовая, и от нашего тупого класса отказалась. Ну, и дали нам его. Поговаривали, что из старой школы его выгнали за что-то. Выгнали – и ладно. Теперь-то он – у нас. И нас с Левкой он не знал до этого. Значит, будем мы ему нравиться, или нет – зависит только от нас.

В кабинете литературы первая парта, за которой мы сидели, стояла впритык к учительскому столу. Это значит, что мы с Левкой постоянно находились у Петра Александровича прямо перед носом. И он, хочешь не хочешь, вынужден был прислушиваться к нашим разговорам. Иногда он делал это даже с интересом. И правда, интересно ведь послушать, как мы спорили о том, был человек сотворен Богом или, как считает Дарвин, произошел от обезьяны. Или о том, куда все-таки подевалась голова Берлиоза. Впрочем, иногда он нас одергивал, но, как мне казалось, просто для приличия.

И вот, как-то после уроков я дождался в вестибюле, когда Петр Александрович пойдет домой. Догнал его на улице, сделал вид, что хотел обогнать, будто незнакомого, и пойти дальше, но вдруг узнал.

– Здравствуйте, Петр Александрович, – сказал я и пошел рядом.

– Здравствуй, Антон, здравствуй, – ответил он. – Виделись ведь уже сегодня.

– Ну и что. Нужно при каждой встрече здороваться.

– Возможно.

– Петр Александрович, а почему вы в школе работаете? Вы ведь умный человек, могли бы себе что-нибудь другое найти, а то тут зарплата маленькая…

– Тебе это действительно интересно? – Он посмотрел на меня. – Хотя бы потому, что иначе я не имел бы возможности поговорить с интересным человеком.

– С каким человеком? – не понял я.

– С которым сейчас разговариваю… Так вот, Антон, я давно хотел тебе одну вещь предложить. Я ведь еще на телевидении подрабатываю, на “Мёбиусе”, сценарии пишу. И мы там с ребятами новую передачу задумали, детскую, “33-й румб”.

– Румбов только 32, – сказал я.

– В том-то и дело. Куда приведет 33-й – неизвестно. Это будет передача о том, о чем детям подчас запрещают говорить.

– О сексе что ли? – разочарованно спросил я.

– Да нет, про это и без нас передач хватает. Лучше поговорить о том, почему в школах сейчас ребятам учиться неинтересно, почему пацанов больше интересуют не книги, а компьютерные игры, почему киоски с видеокассетами забиты американскими боевиками, а нормальный фильм днем с огнем не сыщешь…

– А разве об этом запрещено говорить?

– Сейчас ни о чем не запрещено, вроде. А ты попробуй, скажи на общешкольном собрании, что математика тебе неинтересна, потому что Марья Ивановна орет на вас.

– У на по математике Вера Петровна. Она тоже орет, конечно…

– Да это я так, для примера. Ну так скажешь?

– Что я, дурак?

– Так-то. Или приди в компьютерный клуб, скажи там, что вы, ребята, ерундой занимаетесь, идите, лучше книжки почитайте. Как на тебя посмотрят?

– Пошлют. Или побьют.

– А ты говоришь – не запрещено. Вот если с экрана об этом сказать, но не прямо, конечно, не назидательно, а так, как бы между прочим, с юмором, с приколами, как вы говорите, было бы неплохо. Так вот, Антон, к чему я клоню: нужны ведущие. Будешь?

– Я? Не знаю… Вот Левка если, он больше подходит.

– О нем я тоже думал. Колоритная фигура. Но тебе тоже стоит попробовать. Идет? Ну, счастливо, мне на троллейбус.

Петр Александрович пожал мне руку и заскочил на подножку.

Конечно, Левка согласился. Где-то через неделю Петр Александрович повел нас на телестудию. Познакомил с длинноволосым парнем, режиссером. Режиссера все называли просто Вэн (от имени Иван). Он и нам велел так себя называть. Петра Александровича он, кстати, называл Петро, но мы так называть своего учителя пока не решались.

– Хорошо, Петро, пробуем, – говорил Вэн. – Задача у ребят несложная: сесть вот на этот стул и рассказать о себе. Так, чтобы было интересно. Давай, ты первый, – поманил он меня.

– Стой, Вэн, без камеры что ли? – спросил Петр Александрович. – Ненатурально как-то.

– Ты хочешь с камерой? Миха! – крикнул Вэн. – Давай сюда.

Пришел курчавый черноволосый парень, без лишних слов направился к стоявшей на штативе камере.

– Ну, ты организуешь как надо, – сказал ему Вэн. – Пошел!

А я разволновался. И начал плести какую-то лабуду. Причем основательно запинаясь. Совершенно не помню, о чем я говорил. Помню только, что режиссер незаметно морщился, и это меня еще больше сбивало. Наконец, я сказал: “Всё”, – и запись остановилась.

– Давай, второй, – без энтузиазма сказал Вэн.

На стул сел Левка. И, не дожидаясь команды, начал:

– Всем привет! Я – Лева Птицын. Вы думаете, мне нечего вам сказать? Думаете, я сейчас помямлю тут и уйду? Ага, не дождетесь! Я все скажу! Учусь я в школе номер семь. Нормальная, говорят, школа. Даже из других районов в нее ездят. Престижно, вроде. Может, и престижно, но ничего хорошего в этом нет. Ведь у нас учениками вертят как хотят. Хотят, в другой класс переведут, в такой, как наш, в “Д”. Дескать, дураки мы. И нечего нас учить. Информатика – только в “А” классе, а нас к компьютерам допускать нельзя, мы бешеные. А как территорию перед приездом начальства убирать – так мы. В этот момент мы сознательные и трудолюбивые. И вообще у нас – диктатура. Что директриса скажет – то все и должны делать. Захочет – штраф за грязную обувь введет, захочет – туалеты заколотит, чтобы не курили там. Че она, дура совсем? Все равно курили: и под лестницей, и на крыльце, к кое-кто даже в классе у окна. А если человек по-большому захочет? У нее в кабинете садиться?

– Хорошо, стоп! – сказал Вэн. – Достаточно.

Конечно, Левку, взяли. Меня, как ни странно, – тоже. На неофициальную должность “идейного вдохновителя”.

– На экране тебе появляться рановато, – сказал Вэн, – но голова у тебя – есть. Проблемы ты чувствуешь. Думаю, твоя помощь будет весомой. Ну, а ты, друг, – обратился он к Левке, – видишься мне в роли ведущего рубрики “Голос прогульщика”. По виду ты вполне подходишь… В общем, будешь вскрывать проблемы из низов…

– Расстроился, Антон? – спросил меня на обратном пути Петр Александрович.

– Да не, чего я буду людям глаза мозолить?

– А Лева, значит, пусть мозолит?

– Он мозолить не будет. Он сразу: раз – и в глаз.

– Тебе первому, – сказал Левка. Я на всякий случай отскочил.

– А что, это правда, про туалеты? – спросил Петр Александрович.

– Че я, придумал что ли? – ответил Левка. – Правда, оставили один открытый, на первом этаже, у малышей. Но там почти всегда дежурные учителя стояли, не пускали. Ну, а потом родители бунт подняли…

Вечером я сидел у телевизора и переключал каналы. Их было уже четырнадцать штук, и ни на одном я не мог остановиться. Но на канале с лейблом в виде кольца Мебиуса я задержался. Говорил пацан нашего с Левкой возраста, ну, может, чуть помладше, класса из седьмого:

– …му все считают, что мы можем думать только о пиве, сигаретах или сексе? Или наоборот, что мы прилежные, начитанные, музыкальные? Да нет, мы живые люди, и мы можем многое. Правда, мы и сами не всегда знаем, что именно. Будьте с нами, и вместе мы разберемся!

И тут меня будто в глаз ударили. Потому что на экране появился Левка:

– Всем привет! Я – Лева Птицын… – ну, и так далее, включая слова о заколоченных туалетах и последний вопрос: “У нее в кабинете садиться?”

И в конце – заставка, классно сделанная, с компьютерными наворотами: золотой штурвал на голубом фоне, затем – возникший из пространства мальчишка поворачивает его, тяжело, с трудом; вдруг синева перед мальчишкой раскрывается, и он со звездным потоком улетает в бесконечность. С высоты грохается название: “33-й румб”. И голос за кадром: “На канале "Мебиус". Скоро”.

Я – к телефону.

– Видел?

– Чего видел? – недовольно буркнул в трубке Левка.

– Себя, болван! По телеку.

– Че, уже показали? И про туалеты?

– Ну да.

– Во завтра будет… Директриса меня – убьет.

Да нет, не убили Левку. И вообще все молчали об этом. Правильно. Ребята, наверно, смотрели в это время “Секретные материалы”, а директрисе и учителям – вообще не до телевизора.

Но все же после урока Петр Александрович попросил нас задержаться.

– Видели? – спросил он.

– Я – видел, – сказал я. – Случайно. Левка – нет.

– Вот, я тоже случайно… Я уже дал втык Вэну. Так он оправдываться начал. Говорит, показал кассету главрежу, а тот сразу: “В эфир!” Ну, я ему еще выскажу… Ладно, ролик с эфира сняли. Вернее, не сняли, а Леву вырезали, одного Гришу оставили.

– Какого Гришу? – не понял Левка.

– Основного ведущего. Вэн его нашел. Интересный пацан…

– Петр Александрович, – спросил я, – а чего вы так беспокоитесь, что Левку в эфир дали? За честь школы переживаете?

– Какая у нее… За него я переживаю! – он показал на Левку.

– Да ладно, не видел никто, – отмахнулся тот.

– Кто-нибудь да видел. Директору наверняка уже кто-нибудь позвонил. Ох, заварили мы кашу с этой передачей… Не знаю, не знаю, имеем ли право мы вас втягивать в это дело…

– Журналист – одна из самых опасных профессий, – гордо сказал Левка.

– Ладно, идите, герои… Сейчас звонок на следующий урок будет.

На другой день Петр Александрович показал нам сценарий первой передачи. Мы полистали. Ничего так, вроде: рассказ о бале одаренных детей, статистические показатели подростковой наркомании, репортаж с конкурса красоты “Инфанта”, интервью с учеником, выгнанным с уроков…

– Нормально, – сказал я. – Только последнее непонятно: кто выгнанного ученика будет изображать? Левка что ли?

– Изображать никто никого не будет, – сказал Петр Александрович. – Мы ведь не художественный фильм снимаем. Вот ваша задача и будет – найти такого прогульщика и побеседовать с ним.

– Во, давайте я с Калекой поговорю, – предложил Левка. – Его почти каждый день выгоняют.

– Да о чем с ним говорить? – возразил я. – Да и не будет он перед тобой колоться. А если и будет – то одна комедия получится.

– И что ты предлагаешь?

– Не знаю… Поехать к какой-нибудь школе, поймать кого-нибудь и поговорить.

– Ловить ты будешь.

– Хорошо, буду. Но в кадре-то – все равно ты.

– Ладно, ребята, – сказал Петр Александрович, – вы думайте: как ловить, что спрашивать. И самое главное – помните о такте. С кем бы ни разговаривали. Съемка – послезавтра.

Они купились быстро. Не имея ни на грамм понятия о том, что же это такое – дружба, они без труда поверили, что я могу вот так запросто “кинуть” Левку. Однако мне все равно было немного противно, когда мы, в машине Вэна, ехали на эту встречу. В голове почему-то одна фраза вертелась: “Поцелуем тем предаешь, Иуда”. Хотя никого я, конечно, не предавал, да и не целовал тоже.

Все же хорошее место компания Васильева для встреч выбрала. Скрытое. По одну сторону от забора – ряд гаражей, по другую – заросли колючих кустов, летом совершенно непролазные, да и сейчас достаточно густые. Возле этих зарослей мы и остановились. Близость гаражей делала шум двигателя обычным явлением, а значит, совершенно безопасным для сохранения конспирации.

– С богом, – сказал Вэн.

Петр Александрович тихонько открыл дверцу, вытащил из сумки портативную “соневскую” цифровушку, бесшумно вылез из машины, пролез в щель между прутьями забора и исчез в кустах. Даже нам его не стало видно. Васильеву и компании, наверное, – тем более.

Теперь была моя очередь.

Я скрутил в себе брезгливость и страх, проверил микрофончик под лацканом, включил диктофон…

Сквозь кусты я, конечно, продираться не стал, пошел в обход.

Мама моя… Васильев не ограничился компанией Калеки и Маэстро. Из нашего класса были еще Минаев с Арзамасцевым (противные личности), маленький Вадя Глебов (неплохой в прошлом, да и сейчас еще, пацан, если бы не влияние Калеки и прочих), безобидный, но нарывонистый Бобер и даже Серега Стенников, которого я когда-то считал своим товарищем. В придачу белела лысина тупого восьмиклассника Мишки Вершинина (Утюга) и чернел ежик его долговязого адъютанта (шестерки, вернее, они таким словам не обучены) Женьки Нуждова.

Да уж, все наши выдумки по поводу записи звука оказались напрасными. Нет, все нормально получилось: звук записался отлично. Но мне всегда немного странным казалось, когда у типов вроде Васильева с губ сходили нормальные слова. Как будто что-то инородное выплевывалось. Зато слова другие, которые мне здесь приводить не хочется, вылетали из их ртов свободно. Конечно, таких слов и в этот раз оказалось предостаточно. Наш звукорежиссер долго бился, пытаясь сделать из этой записи нечто пригодное для эфира, но потом плюнул, решив, что такое количество звука “пи!” для детской передачи – не есть приемлемый результат.

В общем, пустили это все с Левкиными закадровыми комментариями, типа: “Меня уже поджидала вся шобла. Вот Димочка мой любимый последние указания дает, видите, как распаляется (И все видели: Петр Александрович классно снял, с крупными планами, и без тряски почти); и Утюжок бычок докурил, кулачки почесывает. А вот Нужда зубки скалит. Скаль-скаль, весело сейчас будет… А это Арзамас, вечно хмурый, только глазки нехорошо сверкают. Минаев глазами стреляет, добычу ждет. Ну, а Бобру поприкалываться бы только, рот до ушей, он-то просто спектакль посмотреть пришел. Вот Вадя Глебов, несколько в сторонке. Понимает, что толку от него мало будет. А это – зрелище: Калека накурился опять до кашля, ему нельзя, дураку, с астмой, а Маэстро по спине ему стучит, чтоб полегчало… И только Серенькому неуютно тут, озирается опасливо, но не слинять уже, затюкают… А Антоха молодцом держится, независимо. Артист, однако. К Сереге подскочил, как меня лупить учит. Зря. Васильев увидел, стал Сереге на Антохе показывать. Значит, пора. Ладно, будет вам сейчас явление Христа народу…”

Да не, вы не думайте… Васильеву не удалось меня потюкать. Все же не совсем я… Да и диктофон в кармане беречь надо было. А тут и жертва появилась. Васильев меня отпустил, приказал коротко:

– Маэстро, Калека, держите!

Но Левку держать не понадобилось. Он почему-то не делал ноги, а тупо, даже, казалось, гордо, шагал навстречу смерти. Легко отпихнул маленького Калеку, толкнул на него оторопевшего Маэстро. Васильев скалился. Ведь впереди было самое приятное – торжество победителя. Пускай победа не ахти какая – легонькая – но такая еще лучше. Излишние трудности – к чему они?

И тут я поступил глупо, признаю. Врезал ничего не подозревавшему Димочке по подбородку. Снизу. Крепко врезал. Потому что даже отключил его на несколько секунд. Теперь, Тоша, держись. Главная опасность, конечно, – Утюг. От его кулака я ушел, в придачу даже Минаева немножко пощекотал. Ненароком довольно сильно двинул Глебова. Ничего, Вадя, держись, не специально… И вдруг – лицом к лицу столкнулся со Стенниковым, машинально схватил его за куртку.

– Привет, Серенький… Не бойся, тебя бить не буду.

А Серега зыркнул на меня, потом шепнул быстро:

– Сзади!..

Но обернуться я не успел. Потому что меня обхватили за шею, я даже не понял кто, может, и сам Васильев; схватили за руки, заломили голову назад. Я лишь взглянуть успел: как там Левка… Ничего, вроде, только кровь под носом…

И тут… Нет, это надо было видеть. Крик Вэна: “Работаем”, Левка, каким-то чудом оттолкнувший Арзамасцева и ловко поймавший брошенный ему микрофон. И – крупный план (я рассказываю так, как видел потом, на экране; Миха снял мастерски, затем эти кадры дважды показали, в начале передачи и потом, по ходу, да еще и в ролик рекламный их включили), с невытертой кровью под носом, но почти таким же, как всегда, бодрым голосом:

– Всем привет! Вы смотрите “Тридцать третий румб”, “Голос прогульщика”.

Несколько секунд молчания, во время которого Миха сделал отъезд и показал немую сцену, которой позавидовал бы сам Гоголь.

Да еще и Петр Александрович вылез из кустов и по-наглому делал крупные планы.

А Левка попытался вытереть кровь, но только размазал по щеке, и подскочил к Васильеву:

– А теперь хотелось бы узнать, что здесь все-таки было? – И микрофон – в самые зубы.

На вокзале я вылез из автобуса, чтобы пересесть на трамвай. И тут в толпе мелькнула знакомая синяя кепка с кольцом Мебиуса. Я пригляделся. Ага, точно.

Я нагнал человека в кепке.

– Гришка! Привет! Куда собрался?

– А, это ты… Привет. Из дома ушел, на электричку иду.

– Опять ты гонишь…

– Ну да, ты не веришь… А меня достало все. Говорят, на телевидение запретят ходить, если тройки не исправлю.

– И куда ты? – Я принял правила игры.

– Да, на станцию одну, там пацан есть знакомый в деревне, сначала к нему. А потом – как-нибудь где-нибудь. У меня палатка в рюкзаке, легкая, канадская. Проживу.

– А жрать что будешь?

– У меня деньги есть, 40 тысяч.

– Сколько? – опешил я.

– Сорок. Я хотел больше взять, да, думаю, хватит. Не веришь? Гляди.

Гришка остановился, снял с плеч рюкзак. Полез в кармашек.

– Сдурел? Не здесь.

– А, ну да. – Гришка застегнул кармашек и натянул рюкзак на плечи.

– И если сбегать собрался, то кепку сними. Тебе и так полгорода знает, а ты еще в кепке в этой.

– Ты прав. – Гришка снял кепку и сунул ее за пазуху. – Ладно, мне надо расписание посмотреть.

И тут меня дернуло:

– А можно с тобой?

Гришка даже остановился.

– А тебе-то зачем сбегать?

– Ну… Есть причины. И у меня камера в сумке, репортаж снимем обалденный. Правда, денег у меня поменьше: 20 рублей.

– Ничего, хватит, – сказал Гришка. – А ты точно решил?

– Точно.

– Хорошо, идем к расписанию.

Нужная электричка отходила через час 10 минут. Мы взяли билеты (вернее, Гришка взял, на себя и на меня) и пошли на перрон. И тут-то меня начали терзать сомнения. А вдруг и правда? Но я отогнал все сомнения к черту. Ладно, будь что будет. Иногда можно съезжать с тормозов.

– Гриш… Давай, отойдем в сторону, вон туда, снимешь меня на фоне поездов, а я скажу кое-что.

– Давай.

Мы отошли в укромное местечко, я вытащил камеру.

– Только ты далеко не отходи, чтобы звук хорошо записался.

– А к твоей камере выносной микрофон можно подключать? – спросил Гришка.

– Да, есть гнездо.

– Идем, купим. Тут магазин есть недалеко, успеем.

– Сдурел?

– Идем, идем. В деревне не купишь. А с таким – что за звук, особенно если ветер.

Мы побежали к магазину. Гришка выбрал довольно приличный микрофон, с противоветровой защитой (кажется, у него действительно были те деньги, о которых он говорил), и мы вернулись обратно, на перрон. Подсоединили микрофон к камере.

– Вот, теперь ты на журналиста походишь, – сказал Гришка.

– Ага, дай-ка кепку.

Я надел кепку козырьком набок, Гришка скомандовал: “Мотор!” – и я начал:

– Привет! Я – Антон Богданенко, и сегодня я вместо Левы веду “Голос прогульщика”. Вы видите, я на вокзале, и мы сейчас вместе с Гришкой Крутицким едем… А куда мы едем? Гриш, куда? Молчит. Он снимает меня, и молчит. Брал билеты он, и докуда – я не знаю. В общем, мы ушли из дома, потому что Гришке не разрешают быть ведущим “33-го румба”, пока он не исправит тройки. Мы, по мере возможности, будем вам рассказывать обо всем, что будет с нами происходить. Ой, пока, электричка через минуту отходит!..

– Ужасно, – сказал Гришка.

– Для прогульщика потянет, – ответил я.

– И электричка еще через полчаса.

– А кто знает? Снимем потом, как на нее бежим.

Электричку подали за пятнадцать минут до отхода.

– Идем? – сказал Гришка.

– Не идем, а бежим. Ты вперед.

Гришка трусцой побежал к вагону.

– Быстрей, ты опаздываешь! – крикнул я, доставая камеру.

Гришка припустил…

– А сколько ехать? – спросил я вагоне, когда поезд тронулся.

– Часа два, наверно. Есть хочешь?

– Ага.

Гришка вытащил из рюкзака буханку хлеба, завернутую в фольгу курицу, отломил мне лапку.

– Хотите? – обратился Гришка к сидевшему рядом старику с ящиком рассады.

– Нет, спасибо, – отозвался тот.

– Да вы не стесняйтесь, нам не съесть вдвоем столько.

– Ну, давай.

Гришка отломил кусок.

– Хлеб берите.

Я вытер пальцы, вытащил камеру, снял Гришку, старика.

– Это что у тебя, аппарат такой? – спросил старик.

– Видеокамера, – объяснил я.

– А, это потом в телевизоре смотреть. Я думал, аппарат. Я тоже фотографировал до недавних пор. А сейчас дорого все стало. Пришел в магазин: пленка – шестьдесят рублей. А раньше – тридцать пять копеечек стоила. Наберешь сразу с десяток… А сейчас и фотографировать неинтересно. Пришел, отдал, тебе напечатали. А раньше… Сердце, помню, стучит, когда пленку из бачка достаешь: вышло – не вышло…

– А что вы фотографировали? – спросил я, продолжая снимать.

– Разное… И детей, и внуков. И на заводе передовиков снимал. И природу снимал, и город. Даже в конкурсах участвовал. Два раза в газете фотографии мои печатали. Да… Интересное время было. Народ добрее был. А сейчас что? Понастроили дач себе, вон, двухэтажных, – старик кивнул на окно, за которым был поселок с коттеджами, – за деньги убить друг друга готовы.

– А вам что, деньги совсем не нужны? – спросил я.

– Я тебе так скажу. Совсем без денег, конечно, не проживешь. Но если их много – человек портится. Что, такую дачу на зарплату построишь? Или на пенсию мою? А я ведь всю жизнь трудился. И что? Хорошо хоть, что сад вырастил. Подмога все же. А молодым сад не нужен. Приедут, шашлыков поедят – и назад. А трудиться – боже упаси… А ты снимаешь все?

– Ага. – Я остановил запись. – Вы извините, если что, я сотру. Мы с телевидения, “33-й румб”.

– Слышал. Внук у меня смотрит. Это значит ты интервью у меня брал? Не стирай, пусть молодежь посмотрит. Полезно иногда стариков послушать. А вы что же, без взрослых?

– Да нет, они в другом вагоне. Они нас специально послали, чтобы мы практиковались. Мы пойдем. До свидания.

Я мигнул Гришке, и мы пошли в другой вагон.

– Меня ругал, что я свечусь, а сам…

– Ладно, ничего… Сними-ка меня еще в тамбуре, я расскажу, куда мы едем…

Ну, кажется, приехали. Я, с камерой в руке, выскочил в шипящие двери, снял, как соскакивает с подножки Гришка. Станция Митино удивила нас своей пустотой. Электричка, погромыхивая, укатила, и мы стояли на бетонной плите, заменявшей перрон, совершенно одни.

– И где твоя деревня? – спросил я Гришку, осмотревшись. Потому что из строений здесь был только длинный одноэтажный дом, выкрашенный когда-то очень давно в зеленый цвет, с обшарпанной табличкой “Митино”.

– Где… – отозвался Гришка. – Не обязательно ведь рядом с железной дорогой. Спросить надо.

Он решительно направился к калитке в заборе, окружавшем домик, толкнул ее (она оказалась незапертой). Залаяла собака, лениво вылезла из конуры. Большая такая дворняга, совсем не свирепая. На лай из дома вышла девчонка лет десяти, глянула слегка удивленно, спросила:

– Вам кого?

– Никого, – ответил Гришка. – Нам в деревню надо.

– В какую?

– В какую, какую… В Митино.

– Нет такой деревни, – сказала девчонка.

– А… станция же – Митино.

– Станция – есть, а деревни – нет. Если туда пойти, – девчонка махнула рукой, – километров пять, то будет Хомутовка, а если вон туда, – девчонка показала в другую сторону, – Берёзовка, а вон там, километрах в семи, – Копалово, а еще немного дальше – Вилково. Еще Нехорошевка есть, надо по ветке немного назад пройти, а потом направо свернуть. Но там не живет никто, дома заброшены.

– Нам Иванов нужен, Сашка, знаешь, может?

– А, знаю, конечно, так бы сразу и говорил. Мы с ним в один класс ходим. Берёзовский он. Вон по той тропке прямиком идите – и придете.

– А на какой улице он живет?

Девчонка рассмеялась:

– Там нет улиц. Дом такой, с синей крышей. Если не найдете – спрoсите.

– Ладно, мы пошли, спасибо.

И мы отправились через начинающий зеленеть луг по неторной, порой едва заметной тропинке. Гришка впереди, я – за ним.

– Давай-ка теперь я кое-что скажу, – обернулся Гришка. – Сними меня. На ходу сможешь?

– Попробую.

Я обогнал Гришку, сунул ему микрофон, навел камеру.

– Только ты не очень быстро шагай, а то мне – задом пятиться. Ладно, мотор!

– Ну вот, мы и приехали. Теперь мы на свободе, вернее, на станции Митино. Здесь хорошо, тихо. Никто не орет, не пристает. Благодать!

– Подождите, подождите! – услышали мы. К нам бежала девчонка, та, со станции.

– Девчонки сами за нами бегают, – продолжил Гришка. – Райская жизнь! Ладно, стоп! – махнул он мне.

Девчонка тем временем подбежала.

– Я отпросилась, с вами пойду, – сказала она. – У подружки переночую, а завтра – в школу.

– И ты каждый день так в школу и ходишь?

– Почему каждый? Иногда прогуливаю. И по воскресеньям не хожу, и в каникулы… Ой, а вы что тут делали?

– Снимали, для телевидения, – сказал я.

– Ох и врете… Я была в городе на празднике, видела. У них большие такие кинокамеры, на колесиках.

Мы пошли по тропинке. Вернее, Гришка с девчонкой – по тропинке, а я – немного в стороне. Нажал на кнопку записи, мигнул Гришке. И вовремя.

– Вы думаете, у нас глушь совсем, и я ничего не знаю? – говорила девчонка. – А через нашу станцию американский президент проезжал, вот. Ночью. Я проснулась, посмотрела в окно, а на путях поезд стоит, красный, с ненашенскими надписями. Светится весь. Смотрю – человек к нашему дому бежит, в дверь стучится. Я открыла, а он говорит: “Можно воды у вас набрать, а то президент пить хочет, а у нас в поезде вода кончилась”. Ну, я показала ему, где колодец, он стал воду доставать. А тут другой дяденька подходит, и давай прямо из ведра пить. Наверно, полведра выпил. “Хорошая в России вода”, – говорит. И ушел. А первый и говорит мне: “Это ведь президент американский был”. Вот.

Девчонка и еще рассказывала что-то, уже менее фантастическое, но я больше не снимал: хотелось пройтись нормально. Да и зачем утомлять зрителей долгой болтовней? Зато дорога с ее болтовней оказалась совсем не длинной. Скоро и Березовка показалась.

– Во-он его дом, – показала девчонка. – Вы ступайте, а я не пойду к нему, в школе надоел. Пока.

Сашки, конечно же, дома не было. Мать его сказала, что шляется где-то за околицей, вместо того, чтобы уроки учить или огород копать.

– А давайте мы поможем, – предложил Гришка.

– А вы, собственно, кто такие? – удивилась Сашкина мать.

– Да я с Сашкой в больнице лежал, – объяснил Гришка.

– Что ж, помогайте, – сказала мать. – А то я завертелась вся. А я пока баньку затоплю, попаритесь потом с моим.

Копать огород, как я скажу, – дело приятное. Поначалу. И если огород не очень большой. Но мы с Гришкой старались, хотя чуяли: назавтра на ладонях вскочат мозоли, а спины будут болеть.

Мы уже корчились часа два. Наконец, скрипнула калитка, и послышался голос Сашкиной матери:

– Иди, встречай друзей своих, обормот… Они работают за него, а ты…

Я подбежал к старому пугалу, на котором висела моя сумка, вытащил камеру, спрятался за страшилищем на всякий случай.

Сашка показался. Это был пацан лет десяти, в сером застиранном свитере и вытянутых трикотажных штанах, заправленных в резиновые сапоги. На круглом лице его было написано нечто сильно похожее на удивление, а светлые волосы недоуменно торчали. Гришка тоже взирал на сие божье творенье несколько настороженно, как мальчик с картины “Явление Христа народу”. Спросил, наконец:

– Ты кто?

– Хрен в пальто, – сказал мальчишка. – А, я знаю, ты тимуровец. – (Меня он пока не видел). – Нам книжку вчера читали, этого, у которого внук в правительстве, с мордой такой… Училка говорила, что в Хомутовке отряд создали, бабкам помогать. Теперь до нас добрались? Ну, копай, копай. А я жрать хочу.

Мальчишка развернулся было и пошел до дому. Но Гришка его остановил:

– А ну стой. – Мальчишка остановился. – Хорошо. Теперь бери лопату и копай отсюда и… – Гришка сделал три больших шага, – досюда.

– А по ху не хо? – ответствовал мальчишка.

– Сейчас будет тебе, и по ху, и по жо, и по я, – парировал Гришка, взяв мальчишку за шкварник.

– Я пацанам скажу, они всю вашу Хомутовку сраную отделают.

– Спокойно, – сказал Гришка, продолжая держать пацана. – Мне дела нет до Хомутовки. Тош, покажись-ка. – Я вышел из-за пугала. – Вот, видишь, эта штука называется видеокамера, и она зафиксировала весь наш с тобой разговор. И это для тебя очень плохо. Потому что мы представляем штаб Общественного Российского телевидения по выявлению неблагополучных подростков. И нам поступил сигнал о тебе. Как мы выяснили, сигнал подтвердился. Так, через полчаса за нами придет машина, и мы отвезем отснятую пленку в штаб. А там уже займутся твоим определением в специальный исправительный интернат. Ладно, Антон, идем. – Гришка покрутил пальцем в воздухе, что означало: “Продолжай снимать!”, – а сам пошел к калитке. Пацан вылупился на его спину, как на живого черта. Сделав несколько шагов, Гришка обернулся.

– Хотя можно исправить дело, – сказал он. – Если мы сейчас снимем, как ты работаешь, то штаб, может, и пересмотрит решение. Давай, у тебя есть полчаса.

Мальчишка взялся за лопату. А мы с Гришкой присели на бревна, я поснимал еще чуть-чуть. Отдохнув, мы присоединились к мальчишке.

Скоро три отмеченные Гришкой шага были вскопаны, и еще два, в придачу. Пацан вымотался не на шутку.

– Хватит, – сказал Гришка, воткнув лопату. – Ничего, Саня, можешь…

И тут нас позвали ужинать. Мы отказываться не стали и пошли в дом.

Сашкина мать поставила нам огромную сковородку жареной картошки, налила молока, а сама ушла смотреть телевизор. Мы с Гришкой жадно набросились на еду. Сашка, глядя на нас, тоже не отставал.

А после еды нас ждала натопленная баня. Сашка, когда мы напускали пару и развалились на полкe, а он хлестал нас березовым веничком, спросил как бы между прочим:

– А когда машина за вами придет? Полчаса-то – давно прошли.

– Хорошо… – отозвался Гришка не в тему. – Ты пару-то поддай.

Сашка плеснул из ковшика на раскаленные камни. Прошелся веником по нашим спинам. Я не выдержал, скатился вниз. Вскоре и Гришка сполз, побрызгал на себя холодной водой. Подмигнул мне:

– Давай, Тош, его обработаем…

Мы схватили верещащего Сашку, уложили на полок и принялись хлестать в два веничка. Сашка ругался жестоко, пытался сбежать даже, но ни фига у него не вышло.

– Я в суд подам, в комиссию по защите детства, идите, за вами приехали уже!

– Никто за нами не приедет, – сказал Гришка ласково, и – хлесть веничком. – Мы другого Сашку Иванова искали, большого, хорошего… – Хлесть – снова! – А ты маленький и вредный… – Хлесть! Но уже по пустому полку. Сашка соскочил и мышью скользнул между нами. И теперь в его руках было грозное оружие: ковш с исходящим паром кипятком. Гришка было ринулся в наступление, но отскочил. А на том месте, где только что стояла его нога, зловеще шипела маленькая лужица.

– Значит, вы и про интернат наврали, и про штаб свой долбаный! Ну, щас вы заверещите!

Нет, мы не заверещали. Мы воздушную тревогу вострубили! Мне-то немного досталось, и то… А Гришке полгруди обварило, и полживота. И плохо бы пришлось Сашке, если б не догадался он окатить нас холодной водой.

…Мы сидели в предбанничке и мирно беседовали. Теперь Сашка знал про нас все. Вернее, кое-что. Все-то и мы сами про себя не знали.

– Я дурак, – говорил Гришка. – Девчонка ведь сразу сказала, что Сашка с ней учится. А ей явно не 13 лет. Вот и приперлись мы не туда.

– Жалко, что у нас “Мебиус” не показывает, – сказал Сашка. – Не видел я вас ни разу. А меня покажут?

– Как огород копаешь? – спросил я. – Чего интересного?

– А вы всё покажите. Как я с ним ругался.

– А не стыдно?

– Подумаешь… Зато интересно ведь.

промурлыкал себе под нос Гришка. Зевнул. – Пойду, в бане прибрать надо.

Мы с Сашкой остались одни.

– Антон… – придвинулся он ко мне. – А мне камеру покажешь? А то я ни разу…

– Какой… Может, ты еще поснимать захочешь? Мал еще…

– Не, я только погляжу, как ты снимаешь.

– Чего снимать-то тут? Твой голый зад?

– Пожа-алуйста…

– Надо же… Какие мы слова знаем.

Я натянул трусы, сходил за сумкой. Дал Сашке подержать камеру. Потом принялся объяснять, как снимать. И до того раздобрился, что разрешил и ему попробовать. Напрасно! Потому что он поперся в баню, а там, развалившись на лавке, тихо посапывал Гришка. Хорошо хоть, что не на спине.

Я отобрал у Сашки камеру (тот ржал), вытянул его в предбанник.

– Ладно, пусть спит человек, – сказал я. – Одевайся давай, в деревне лучше поснимаем.

Мы укрыли Гришку старым Сашкиным свитером, Сашка оделся в чистое, я – в не совсем чистое, и мы пошли. Уже начинало смеркаться. Свежий ветерок, особенно приятный после жара парной, ласково обдувал мокрые еще волосы. Непривычная для городского уха тишина взяла меня в свои объятия. Ни шума машин, ни стука трамваев…

– Ты чего? – спросил Сашка.

– Я? Ничего. Сними-ка меня. Давай, только микрофон присоединим. И хорошо держи, не тряси.

Я встал посреди деревенской улицы, махнул Сашке:

– Давай!.. Ну вот, наше первое пристанище – Березовка. Хорошее место: тихое, доброе… И люди здесь добрые. Сашка, например… Вы видели его уже. Вредный немного, но кто из нас не был вредным в молодости? И мать его… Не выгнала нас, а накормила, напоила, в бане попарила… Ой… А теперь – по правилам – вопросы начнутся. Так что мы сейчас разбудим Гришку – и пойдем. А на вопросы Сашка ответит. Но он лишнего не скажет – наш человек… Хватит, стоп!..

– Как ты про меня… – сказал Сашка. – Я прослезился прямо.

– Ладно, плакальщик, идем. Гришку будить пора.

– Романтики ему захотелось, в палатке спать, – ворчал Гришка, разбирая рюкзак. – А ты ставить ее умеешь? Я – нет. И вообще, у меня одеяло только одно, а я мерзну по ночам, его на себя стягиваю.

– Ничего, я тоже мерзну, – успокоил я Гришку, – так что будет равновесие, все на себя не утянешь.

– Ха-ха-ха, – вяло сказал Гришка. – Могли бы ведь в доме переночевать. Ладно, помогай с палаткой разобраться, ты ведь умный.

Ничего, разобрались мы. Но было жестковато (постелить на дно было нечего) и холодновато. Мы лежали, прижавшись друг к другу спинами, изредка подтягивая свой край одеяла. Не знаю, как Гришка, а я чувствовал, что не усну. Бок уже ныл, и я попытался повернуться, но Гришка заворчал недовольно:

– Чего дергаешься?

Я разозлился и вообще вылез из-под одеяла. Сел, подтянув коленки к подбородку. Гришка тоже сел, накинул на меня половинку одеяла.

– Хочешь подлеца из меня сделать? Не выйдет…

Я плюнул, скинул одеяло, расстегнул створки и вылез наружу.

– Ну и ладно, – буркнул вслед Гришка. – Можешь вообще уходить.

Ага, уйдешь тут. Темнота – полная. Сделаешь несколько шагов – фиг палатку найдешь. И тут на меня кто-то наткнулся. Схватил за руку. Я даже испугаться не успел.

– Антон, ты?

– Сашка, ты чего тут делаешь? Мотай домой, мать потеряет…

– Не, я сказал, что к приятелю ночевать пошел.

– А чего дрожишь?

– Замерз, пока вас искал. Нафига так далеко ушли?

– Ладно полезли. Эй, генерал, давай одеяло, человека согреть надо.

– Прекрасно, – подал голос Гришка. – На двоих поделить не могли, зато на троих поделим.

А одеяло уже было на Сашкиных плечах. Но Сашка не стал наглеть. Сказал:

– А что, не поделим, думаете? Я – в центре, вы – по краям, ложитесь, давайте. Я вас греть буду.

– Это кто кого еще греть будет, – заметил Гришка.

– Я теплый, – сказал Сашка. – Да вы ближе придвигайтесь, не бойтесь, не расплющите.

И правда стало теплее. Намного. Маленький Сашка обнял нас, притянул к себе. И мы с Гришкой тоже сплели над ним руки. А Сашка помолчал немного, потом сказал тихонько:

– А сказку расскажете?

– Ого, – сказал я. – Маленький что ли?

– Сам говорил, – ответил Сашка.

– А знаешь про дом на гусеницах? – вдруг подал голос Гришка.

– Не…

– Как же… Пора бы знать. Ну, про страну Анторепатию ты уж точно слышал, ага?

Сашка, вроде, кивнул, я не понял.

– Ну так вот, – продолжил Гришка, – тогда ты слышал, конечно, что жили в Анторепатии только зайцы. Счастливо жили. А по соседству находилась другая страна – Хирастоползия, в которой жили волки. Им не нравилось смотреть на счастливую жизнь зайцев.

– Захватим страну!

– Поработим зайцев! – говорили волки. Но дальше разговоров дело не шло пока. Но вот у них появился главарь – волк по имени Хунтоармин. Волки во главе с Хунтоармином ворвались в Анторепатию рано-рано утром. Зайцы не были готовы к войне, и волки сразу прорвались в глубь страны. Началось трудное время. Оккупанты жестоко расправлялись с зайцами, эксплуатировали их. И никто не знал, сколько бы это еще продолжалось, если бы не появился Астрофар. Это был очень смелый заяц. Тайно ночью он собрал зайцев и сказал:

– Если мы не будем бороться, то от нашей страны ничего не останется. Мы не можем спокойно смотреть на захватчиков. Я уже кое-что придумал, что поможет нам выгнать волков из страны.

И Астрофар показал зайцам чертеж, на котором было написано: “Дом на гусеницах”.

На одном из заводов, где зайцев заставляли работать на захватчиков, собралась группа зайцев. Она работала день и ночь. Группа эта все росла и росла, и скоро в нее включился весь завод. Волки думали, что зайцам хочется быстрее уйти домой, и не подозревали о тайном строительстве по ночам. А строили зайцы изобретение Астрофара – дом на гусеницах. Строительство это продолжалось почти 4 месяца, и закончилось как раз перед Новым годом. Астрофар сказал:

– Больше года продолжалась наша трудная жизнь. Захватчики думают, что мы ничего не сможем сделать против них. Но они не подумали о том, что жители не могут спокойно смотреть на бедствия своей страны и рано или поздно выплеснут на них весь свой гнев, который накопился за время порабощения! И мы отомстим волкам! В новогоднюю ночь мы пустим дом на гусеницах и врежемся в дом правительства! Без борьбы не будет свободы!

И вот наступила новогодняя ночь. Все волки собрались в доме правительства праздновать. Волки ели, пили, а Хунтоармин обратился к ним с речью:

– Пусть в новом году мы будем еще беспощаднее эксплуатировать зайцев. Теперь это уже наша страна. Зайцы бессильны. Поздравляю вас…

В этот миг раздался ужасный грохот. Дом правительства задрожал и рухнул. Много волков было раздавлено.

– Ты спишь? – спросил Гришка.

– Не, – вяло отозвался Сашка.

– Мне продолжать?

– Ага… – еще более тихо.

Вскоре заснули и мы.

Под утро, однако, холод дал себя знать. Когда мы поняли, что уже не спим, начали болтать. Толком не помню – о чем (о всякой ерунде, видимо). Вскоре Гришка спохватился, толкнув Сашку:

– Слушай, друг, тебе в школу не пора? Сегодня понедельник, времени – полвосьмого. А ты тут валяешься.

– Вы же прогуливаете, – веско возразил Сашка.

– Нечего у нас учиться, – сказал Гришка. – Давай, топай. С восьми занятия-то?

Сашка ничего не ответил. Стал выбираться из-под одеяла. Запутался. Зло спихнул одеяло на нас. Стал натягивать сапоги.

– Сань, – сказал я. – А чего идти в школу-то не хочешь?

– Да ну, – отозвался тот. – Сегодня математика первым уроком, а я тупой по ней.

– Ты сам считаешь, что тупой?

Сашка пожал плечами:

– Все считают.

– А ты им веришь, – сказал я. – Зря. Надо и свое мнение иметь. Гриш, сними-ка нас напоследок.

Гришка, ворча, достал камеру. Мы выбрались из палатки.

– Сань, я не спросил, ты не против?

– Я-то? Я-то всегда за.