Great Crystal
Up

Урок словесности

Вот это задание!

Антуан с трудом сдерживал восторг. Он даже предполагать не мог, что у отцов-преподавателей достанет фантазии на такую тему сочинения. Иезуитский колледж — это, знаете ли, не место для всякого витания в облаках и прочего легкомыслия. Но, тем не менее, вот она, тема, белым мелом на черной доске: “Расскажите о приключениях цилиндра”*… И ведь что главное: можно писать чистую правду, ничего не приукрашивая. Антуан словно наяву услышал слегка шероховатый голос старого Цилиндра:

“Я появился на свет на большой шляпочной фабрике… Однажды меня вместе с моими братьями отправили в один из самых больших магазинов в Париже”.

Сразу мучительно захотелось домой. Не то чтобы здесь было уж слишком тяжело или неуютно, но школьные коридоры и спальни при всём желании не могут заменить толстые стены старого замка в заросшем парке, простор за оградой, полный тайн и открытий чердак… Сен-Морис.  Дом, где можно путешествовать по крыше и строить шалаши на деревьях, говорить со звёздами и наслаждаться стихами, и никто не назовёт тебя “лунатиком”…  Вдруг вспомнилось, как однажды посреди ночи ему захотелось устроить поэтический диспут, не дожидаясь нового дня, и он разбудил всё семейство, собрал в гостиной и читал стихи чуть ли не до утра. Уже много позже он задумался о том, каких усилий стоило его родным не заснуть прямо в креслах, — и был очень благодарен им за это.

Но самое главное, чего здесь нет и быть не может, — его крылатый велосипед. Интересно, что сказали бы отцы-иезуиты, если бы увидели, как он кружит над замком, деревенские жители бегут и машут руками, а дети кричат: “Да здравствует Антуан!”… До сих пор никто в их округе не пытался летать. Говорят, в Париже по праздникам есть такой аттракцион: подняться в воздух при помощи громоздкой конструкции под названием “аэроплан”. Но Париж далеко, да и кто знает, много ли правды в этих россказнях. Антуан же никогда не отказывал, если кто-то из деревенских ребят просил прокатить его на багажнике. Правда, случалось это редко: крестьяне не одобряли воздушных прогулок (статочное ли дело — по воздуху летать, да ещё в компании графского сына! — не возомнили бы о себе чего лишнего!) Так что обычно он летал в одиночку или с младшей сестрой Симоной. Беда была в том, что никто другой не мог поднять велосипед в воздух. Даже Симона, надёжный друг и бесстрашная помощница в любой игре или авантюре, в тихие минуты сочиняющая чудесные сказки, ни разу не сумела взлететь самостоятельно. Но зато — какие археологические раскопки они устраивали в столетних сундуках в передней! Какое уютное жильё строили на деревьях в парке, недоступное никакому завоевателю! Какие экспедиции предпринимали в дальние неизведанные углы чердака! Вот как раз на чердаке они и познакомились с Цилиндром. Цилиндр жил в большом сундуке, полном шляп самых разных возрастов и фасонов, от беретов времён войны католиков с гугенотами до обманчиво простеньких бабушкиных шляпок. В своё время его привёз кто-то из дядьёв, любитель путешествовать. Цилиндр был преизрядно поцарапан, побит, не однажды подмочен, но держался с таким достоинством, как будто его только что начистили до блеска и выставили на витрину где-нибудь на Елисейских полях.

“Однажды в магазин пришёл важный господин и купил меня. Как раз было время вечеринок, и я познакомился со множеством друзей моего нового хозяина. О, это был блестящий успех! Вокруг не было ни одной шляпы, которая могла бы соперничать со мной в элегантности, блики на моих боках были ослепительны… А как смотрели на меня дамские шляпки! Ах, это была замечательная пора!”

— Антуан! Вы опять смотрите в окно! Извольте заняться делом, иначе Вам не помогут даже Ваши прошлые успехи по моему предмету! — голос преподавателя был доброжелательно-прохладен, как и всё в этой школе. Антуан поспешно склонился над столом.

“Увы, радости в нашей жизни так недолговечны, а важные господа так ветрены и легкомысленны! Хозяин уже не брал меня с собой на вечеринки, а вскоре, когда его кучер собрался жениться, подарил меня на свадьбу. Но разве способен кучер оценить достоинства благородного головного убора! Он ронял меня в грязь, забывал почистить, — удивительно ещё, что он ни разу не попробовал скормить меня лошади! В конце концов, он продал меня старьёвщику…”

Шелестящий голос Цилиндра сплетался с потрескиванием балок, в слуховое окно заглядывала звезда, свечка разрисовывала стены прихотливым узором бликов и теней; снизу, из гостиной, доносились голоса взрослых, ведущих свои загадочные беседы. Минуты перетекали из Вечности в Вечность, и вечно не гасла свечка, и вечно длился рассказ…

“У старьёвщика я пробыл недолго, меня приобрёл некий субъект, желавший иметь приличный вид для праздничных прогулок по набережным Сены… Ну, конечно же, очень скоро меня унесло ветром, и ничего не оставалось, как знакомиться с речными рыбами. Приятные создания: спокойные, молчаливые… Правда, ещё до того, как я покинул Париж, меня снова выловил старьёвщик — ещё более странный, растрёпанный и грязный, чем первый, зато на двери его красовалась вывеска: “Поставщик их величеств королей Африки”. Боже, что за соседи у меня были! Какие-то вульгарные безделушки, стеклянные бусы, дешёвые яркие ткани… Не то что поговорить — лишний раз оглядываться по сторонам не хотелось. Неудивительно, что торговец, пришедший отобрать товар для своих африканских заказчиков, первым делом выбрал меня.”

Опять клякса… Не видать ему хорошей оценки за прилежание и аккуратность… И как можно иметь хороший табель, если в нём есть такие предметы, как “вежливость”, “прилежание”, “дисциплина”, “опрятность”… В сущности, всё это один предмет — “послушание”, по которому у него всегда будут самые низкие отметки. Не умеет он слушаться, и уметь не хочет. Всякий, желающий принудить к послушанию доблестного рыцаря Аклена, быстро поймёт, что такое истинное достоинство и честь! Правда, надо признать, что и рыцарю при этом достанется…

К счастью, здесь не принято использовать розги и запирать учеников в карцер, но отношения с преподавателями всё равно весьма натянутые. Как и с некоторыми одноклассниками, полагающими, что можно дразниться безнаказанно…

Сделав вид, что не заметил кляксу, Антуан снова окунулся в воспоминания.

“Путешествие было долгим и неинтересным. Когда меня, наконец, вынули из душной коробки и отряхнули от дорожной пыли, я обнаружил перед собой существа тёмного цвета. Большую часть их лиц занимали губы. Один из них сидел на ящике из-под галет, в руках он держал скипетр, на плечи была накинута львиная шкура. Это был самый могущественный властитель Африки, ужасный Бам-Бум.”

Сосед заглянул ему через плечо, хмыкнул. Учитель постучал указкой по кафедре: непорядок… Шорох перьев, пушистые облака в окне, ощущение праздника, надёжно отгороженного от учеников стенами колледжа… Нет, нельзя сказать, что здесь серо и уныло, просто вся жизнь какая-то безнадёжно взрослая… Некому рассказать сказку. Не с кем вместе поговорить с дождём. О том, чтобы залезть на вершину платана во дворе, и мечтать не приходится. Даже камин какой-то аккуратный и благопристойный, словно и ему долго, мягко и ненавязчиво внушали понятие о дисциплине — и, наконец, внушили.

Нет, положительно, это невозможно! Единственное спасение — уйти туда, на любимый чердак в старом замке, в беседу с потрёпанным жизнью, но не утратившим самоуважения и обаяния шелковым другом. Он был не здесь и не сейчас, а рука будто бы сама по себе кидала слова на бумагу:

“Так началась моя придворная карьера. Король Бам-Бум II принимал подданных и встречался с путешественниками из Европы, пировал и охотился, и во всех этих делах я был непременным участником. Однажды после особенно весёлой пирушки с одним жизнерадостным европейцем король захотел сделать ему особенный подарок — и подарил меня… Так я вернулся в Европу и попал в этот замок. В этом сундуке довольно скучно, но я не в обиде: жизнь моя была яркой и богатой приключениями, и на склоне дней мне есть о чём вспомнить.”

Как о самом добром за все свои 13 лет поступке Антуан вспоминал о вызволении старого Цилиндра из сундука. Почтенный головной убор занял достойное место среди маскарадных костюмов и театральных декораций и порой подбрасывал оригинальные идеи для шарад и праздничных представлений…

… Что? Уже звонок? Антуан лихорадочно дописал последнюю фразу, посадил очередную неизбежную кляксу и со вздохом отдал тетрадь мэтру. Вот и кончилось окно в каникулы…