Great Crystal
Up

Пусть он будет жить

            Никто, наверное, со мной не будет спорить, если я скажу, что заставлять писать сочинение 1 сентября – это наглость. Мы-то ожидали, что сегодня будет последний (а может, и не последний – кто знает?) халявный день, а вышло вот что…

            Наша новая русичка заявила, что она, дескать, должна познакомиться с классом, а лучший способ для знакомства – чтение сочинений на тему «Как я провел лето».

            Все, конечно, пошумели немного, но вскоре железной рукой порядок был восстановлен и мои одноклассники (впрочем, как и одноклассницы) уткнулись в тетради.

            Делать нечего, я тоже уткнулся. Правда, пока не в тетрадь, а в ее обложку, с которой на меня задумчиво смотрел сквозь свои круглые очки Гарри Поттер. Из-за него, из-за Гарри Поттера, все и случилось. Впрочем, чего уж теперь об этом… Я открыл тетрадь и не очень старательно вывел:

Первое сентября.

Сочинение.

Как я провел лето.

            И, не долго думая, начал: «Лето я провел хорошо». А как еще начинать такие сочинения? Писать что ли: «Лето я провел плохо» или «отвратительно»? «В июне мы с родителями ездили в сад. Там было много работы. Ведь чтобы собрать урожай, надо хорошо потрудиться».

            Конечно, вранье это все… В саду я был только два раза. До сада ли мне было?

            Я поставил точку в конце предложения и снова посмотрел на обложку. Тогда, в конце мая, книжку про Гарри Поттера на уроке географии читал Сережка. Незаметно, в принципе, читал, держа на коленях. Но Хогвартс и средняя общеобразовательная школа № 5 Центрального района – вещи мало совместимые. И Сережка, скорее, был там, чем здесь. Поэтому бдительность потерял совершенно. Поэтому книжка скоро перебралась с Сережкиных коленок в руку учительницы, которая сопроводила это изъятие страстным монологом:

            – Стыд! Позор! Детский сад! За урок – два! За книгой – с родителями!

            Сережка, мечтавший в этом году стать ударником, бросил на меня короткий взгляд. Книжка-то была моей – это да, но не моим же родителям за ней в школу переться, если он такой вороной оказался.

            И тут я услышал голос, тихий-тихий:

            – Это не моя книга. А… вон, его…

            Такое не прощают. И когда после урока Сережка попытался подойти ко мне и что-то там пролепетать, я слушать не стал, а просто-напросто вмазал ему по физиономии (с частыми-частыми веснушками, смешным курносым носом и почти жалобно глядящими серо-зелеными глазами). Я даже не стал защищаться от ответного удара, потому что знал: его не будет. И мне плевать было, что из курносого носа закапало что-то красное, а серо-зеленые глаза наполнились прозрачной жидкостью до критического уровня. Мне на все было плевать. Потому что вместе с ударом я сказал слова, которые ударили и по мне тоже:

            – У меня больше нет друга!

            «Не отвлекайся. Надо писать сочинение», – сказал я себе. И стал писать: «У нас в саду много яблонь. Их надо хорошо поливать, и тогда к осени их ветки будут тяжелыми от созревших плодов. А еще мы часто ходили в парк. Там этим летом появилось много новых интересных аттракционов, и мы на них катались».

            А тем летом, три года назад, еще никаких новых аттракционов не было. Да и сам парк был не таким. Вместо выложенных разноцветными кирпичиками широких аллей – узкие тенистые дорожки, в какие-то незапамятные времена посыпанные мелким гравием, а вместо огороженных узорчатым забором площадок с американскими горками и качелями «Марс» – древняя карусель «Ромашка», навеки остановившееся колесо обозрения и покореженные качели-лодочки, на которых (из-за их покореженности) можно было качаться бесплатно.

            На этих качелях мы и встретились. В тот раз я первый раз в жизни отправился в парк один. А какой парк без катания на качелях? Из пяти лодочек занятой была всего одна. Правда, моя любимая, оранжевая, ну да ладно… На мальчишку, качавшегося в ней, я не обиделся. Ведь волосы у него были почти такого же цвета, как облупившаяся краска, покрывавшая лодочку. И качался мальчишка здорово. Хоть и один – а вон как высоко…

             Я хотел уже было забраться в лодочку зеленого цвета, как услышал:

            – Вау! Это ты? Привет! Помоги-ка мне затормозить.

            После этого мы летали на оранжевой лодочке так высоко, как ни разу до этого в жизни (или мне так только казалось?), и я впервые разглядел, как может классно Сережка улыбаться, совершенно не так, как другие. Для кого-то улыбка – привычная маска. А для Сережки – словно редкая награда, которой он одаривал немногих. И меня в этот раз – впервые.

            Вообще-то с Сережкой до этой встречи мы были знакомы уже три года, с первого класса. Хотя где там знакомы?! Просто учились вместе – и все. Мне он казался странным. В первом классе, например, он показал учительнице фигушку, когда та пыталась заставить его переписать небрежно написанное упражнение. Во втором – все время просился к доске, чтобы прочитать придуманные им предложения («Тетя Клава убила свою собаку из рогатки и похоронила ее у Кремлевской стены». «Облезлый скелет вылез из могилы и пошел заказывать по себе поминальную молитву»). А в третьем – подарил каждому (в том числе и мне) на День Святого Валентина по собственноручно изготовленному сердечку.

            Я посмотрел на часы. До конца урока – пятнадцать минут. А у меня – всего несколько предложений. Ну, хоть абзацик еще один, на троечку, может, наскребется… «В августе мне купили велосипед. На нем очень хорошо кататься. Я ездил на озеро. Правда, купаться в августе уже холодно. Но я все равно купался, потому что надо закаляться».

            И это была правда. Про купания, конечно, а не про закалку. Про нее я придумал только сейчас.

            А вот с Сережкой купаться было здорово.

            – Давай наперегонки! До понтонов! – бросал он мне и устремлялся вперед. Попробуй догони! Иногда мне все же удавалось ухватить его за пятку. Тогда он вставал на дно, фыркал и улыбался смешно:

            – Ладно, будем считать, что ничья!

            Да, Сережка был другом. По крайней мере, я так считал. Ведь сравнивать мне было не с чем (или не с кем?). До Сережки я и представить себе не мог, как это здорово – иметь друга. А насколько это здорово – я объяснить не смогу… Да и зачем это теперь? Если Сережки уже нет. В смысле – нет вообще. На другой день после нашей ссоры он попал под поезд. Конечно, я ревел. И не только я. Но все думали, что это просто несчастный случай. А я знал правду. Потому что мне на e-mail пришло короткое письмо: «Так будет лучше. Сергей». Причем пришло еще тогда, когда Сережка был жив! Но что я мог тогда понять из этой строчки?

            После одного из августовских купаний я увидел на пустом пляже старика. Для бомжа – слишком интеллигентного, для добропорядочного пенсионера – слишком странного. В старомодной фетровой шляпе, длинном кожаном плаще. Я сразу поймал взгляд его глаз. Серо-зеленых, с красными прожилками, влажных, будто слезящихся от света.

            – Плохо без друга? – усталым, но совсем не стариковским голосом спросил он.

            Я пожал плечами. Не очень-то мне хотелось разговаривать с незнакомцем.

            – А ведь твоего друга можно вернуть, – продолжил старик. – Ты хочешь знать, что для этого нужно? Совсем немного. Где-то далеко-далеко (а может, и совсем близко, смотря как смотреть, но для тебя – все равно далеко) живет точно такой же (или почти такой же, опять же как взглянешь на это) Сережка… И такой же Игорек, как ты. Конечно, все в этом мире связано. И если твой Сережка будет жить, должен будет умереть Сережка другой. Все очень просто. Дашь на это согласие – и будешь снова с другом.

            «Конечно!» – хотел крикнуть я. Но не крикнул. Потому что представил другого Игорька, которому будет так же тошно, как и мне.

            – Я вижу, тебе нужно подумать, – сказал старик. – Даю тебе время до конца лета. А пока – до свидания. – И то ли ушел, то ли растворился в прохладном воздухе последнего летнего месяца. Даже следов на песке не осталось.

            «За лето я вырос и окреп, – дописал я. – Лето – это лучшее время года».

            Прозвенел звонок. Я быстренько перечитал написанное (не шедевр, конечно) и пошел сдавать тетрадку. Лето прошло, и странный старик – лишь плод моего воображения, живой мираж, пробудивший во мне последнюю искорку надежды.

            Но, идя по коридору, я уже думал не совсем так. Потому что у дальнего окна я заметил знакомую сутулую фигуру в том же нелепом плаще.

            Я не побежал прочь. Зачем убегать, если принял решение? Впрочем, я знал его уже давно.

            Я подошел к старику, посмотрел в его серо-зеленые влажные глаза с красными прожилками и сказал:

            – Пусть ОН будет жить.

            …Сережка подошел ко мне и сказал тихонько:

            – Меня дома за эту двойку убьют. Ты извини…

            Я не стал это слушать, лишь выкрикнул зло:

            – У меня больше нет друга! – и вмазал ему по физиономии (с частыми-частыми веснушками, смешным курносым носом и почти жалобно глядящими серо-зелеными глазами). Я даже не стал защищаться от ответного удара, потому что знал: его не будет. И напрасно. Сережкин кулак метко заехал мне по носу. Мы сцепились крепко. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не наш новый завуч – Петр Александрович. Он разнял нас и, держа за шивороты, поставил друг против друга:

            – Вот ведь друзья, не разлей вода… Третий раз за месяц! Будем жать друг другу руки или отложим?

            – Отложим, – буркнул я.

            – Угу, – согласился Сережка.

            И мы разошлись. В разные стороны.

            Да ладно, подумаешь… Не впервой.

            …А скоро – лето. И я уверен: оно будет – добрым.

19.11.2002