Great Crystal
Up

   Совсем недавно я откопал этот почти готовый рассказик в тетрадке. Если в тетрадке, значит, написан он не позднее 1998 года, потому что с этого времени я в тетрадках писать перестал.

Он сам не понял, как здесь оказался. Да и имело ли это теперь значение? Тусклый свет звезд, затянутых какой-то постоянно трепещущей тонкой пеленой, да пепельное мерцание двух планет-спутников – это все, что было у него после иногда надоедливого, жгучего, но все же чаще родного и ласково греющего света Солнца. Впрочем, еще было поле. Даже скорее луг. Потому что растущую на нем траву, высокую, по пояс, а кое-где даже по плечи, неопределенно-серого цвета (в темноте все кажется серым), вряд ли можно было отнести к культурным растениям. Но что – трава? Жесткая, безвкусная, обед из нее не приготовишь и даже не полежишь нормально.

Впрочем, лежать Алешка пока не собирался. А вот поесть – не мешало бы. Но лучше о еде не думать, иначе еще сильней захочется поживиться хоть чем-нибудь, лучше о чем-то другом. Но… и другом думать – приятного мало. Лишь взвыть хочется. От тоски. И не только от тоски, а еще много от чего. Может, он здесь вообще один. Как Робинзон на острове. У того-то хоть что-то было. Ящики какие-то с корабля, а в них ружья, порох, железяки разные… А у Алешки – только то, что на нем, включая часы со светящимся циферблатом, которые показывали, кстати, что с того момента, как он очнулся, прошло восемь часов. Когда же, наконец, эта ночь кончится? Тогда можно будет всерьез заняться поиском, а то тычешься, как слепой котенок… Только еще бы знать, что ищешь… А то найдешь такое, что лучше вообще бы не находить… А может, и искать не стоит? Может, его сами найдут? Найдут – и… Ам! Спасибо, Алешка, вкусное у тебя мясо было. Тьфу! О другом думать надо, о… дру… гом… Димка говорил, что в поход летом возьмет. Хорошо бы. Идешь себе… идешь… идешь… идешь – а впереди все поле, поле, поле, трава, трава, тра – тьфу! Не думай о зеленой обезьяне! Жил-был серый крот. Пошел он погулять в лес, а навстречу ему – зеленая обезь… тьфу, слон, конечно. Слон. А чего слон? У слона хобот, уши, хвост. Посмотрите: это слон. Он физически силен. У него, как у… Господи, ерунда какая. Слон тяжело ступает: бум, бум, бум… Земля дрожит.

Дрожит… З-земля… И – бум, бум, бум.

***

Когда-то (Алешка вспоминал об этом со странным чувством: иногда воспоминания разливались теплом по всему телу, иногда – разбегались жутковатым холодком) их было много – друзей. Они (его друзья и он, конечно, тоже) так и говорили: “Это – мы”. Они, в кругу, взявшись за руки, пели добрые и духовные (не путать с церковными) песни, подняв к небу головы, клялись, что не струсят в борьбе с тьмой. Он, Алешка, тоже пел и тоже клялся, но не было в его душе искренности, не ощущал он в себе сил для того, чтобы изменить ход вселенского круга, как не находил сил признаться, что его стремление, порыв – лишь видимость, желание остаться вместе со всеми, не быть выброшенным из этого смерчеподобного “мы”, вертеться вместе с другими, постигая давно постигнутые истины, отвечая на отвеченные вопросы, строя неосуществимые планы и теша себя несбыточными надеждами. Он не знал, было ли подобное ощущение у других. Ему казалось, что было. Но некоторые (и это Алешку пугало) выглядели фанатиками. Они обложились книгами сомнительного духовного содержания, сыпали направо и налево мудрыми цитатами, сверяли каждый свой шаг с тем, что предписывает ставшая идолом Книга.

Но не всегда было так. Раньше, до прихода Учителя, было лучше. Тогда они тоже собирались, но без культовых песен, возвышенных разговоров и своеобразных игр, суть которых заключалась, например, в том, что каждый дарил товарищам по какому-либо цвету, отсутствовавшему в их спектре. А собирались для того, чтобы просто поговорить – кто о чем хочет и с кем хочет; чтобы почитать свои стихи и рассказы – тоже разные: от высокоинтеллектуальных до смешных; наконец, чтобы просто погулять всей толпой, разбивавшейся иногда на парочки и троицы, состав которых по нескольку раз в день менялся; но все равно все оставались всеми, готовыми в любую минуту снова объединиться.

А потом пришел Он. В коричневых ботинках и с обшарпанной гитарой. Он, мудрый и всезнающий, отвечающий на любой вопрос и ставший светильником и маяком. И он отвез пятерых из них (и Алешку в том числе) в место великое и духовное, где внушал им истины о мировой гармонии, о трудном пути к заветному огню и о силе чистого света. Двое из них, девчонки, поверили ему беззаветно и полюбили его крепко, по-братски и, как потом выяснилось, не только по-братски. Третья – его возненавидела, испугавшись, что не удержит тяжкий груз, взваленный на нее Учителем. Четвертый заразился на время его идеями и кричал потом о них направо и налево. А Алешка… Алешка смотрел на все это скептически, думая: “Перебесятся, остынут…”

Не перебесились. Напротив, взбесились еще больше. Поначалу “просвещенная пятерка” откололась от друзей, тусуясь на недосягаемом интеллектуально-духовном уровне, пока Алешка не начал протестовать, говоря, что отгораживаться от других – нельзя. Что ж, объединиться было не трудно, гораздо труднее было объяснить друзьям смысл происходящего. Однако вскоре и другие начали петь песни, взявшись за руки, и дарить друг другу цвета. Однако круг не давал (Алешке, по крайней мере) ощущения радости, создавалось впечатление искусственности и неискренности, какого-то обязательного, насильно навязанного ритуала. Даже слова хороших песен казались лживыми…

А когда из другого города приезжал Учитель, девчонки, влюбленные в него, устраивали настоящий аврал. Им казалось, что и другие должны благоговеть перед ним и ждать его приезда, как величайшего блага, и не понимали того, кто не мог прийти на долгожданную встречу. А Он приезжал, околдовывал их еще больше – и… Но были еще письма. Длинные, взволнованные. Алешка же писем Учителю не писал и поэтому ответов не получал. Его и без того бесило, что когда их компания собиралась, чтение стихов и рассказов начиналось с чтения “выбранных мест из переписки” с Учителем. Впрочем, читали все меньше и меньше. Веселые и малоинтеллектуальные произведения встречались ледяным молчанием и осуждающими взглядами сторонников Учителя, а писать так, как надо, могли, а главное, хотели, далеко не все.

***

И снова – пустое поле, и в поле – одинокий человек. Темная точка на темном фоне. Человек топчется на месте, делает несколько нерешительных шагов…

1998