Great Crystal
Лоцманы

Гроза над городом

        Над городом плыла гроза. Всполохи молний, удары грома и ливень подгоняли редких прохожих. Резкий ветер вырывал из рук зонты, срывал плащи, качал деревья. Кое-где звенели окна.
        И только двое человек, шедшие рядом под одним зонтом, никуда не торопились. Они шли, неспешно разговаривая, в сторону вокзала. У одного из них в руках был чемодан. Это были два мальчишки лет четырнадцати, высокие, ломкие и чем-то неуловимо похожие друг на друга. Так всегда схожи люди, которые почти живут вместе уже много-много лет…
        - Сережка… А помнишь, как я из дома сбежал? – спросил один из них другого. Он казался несколько младше второго, белобрысый он был и голубоглазый. Лицо словно создано было для того, чтобы улыбаться, но сейчас его губы были твердо сжаты. Лицо все было в мелких капельках, хотя ребята шли под зонтом, и что-то подсказывало – не дождь их оставил.
        Его собеседник коротко засмеялся:
        - Конечно! Это когда ты чуть в лесу не заблудился?
        - Точно! А ты на озеро ходил, а на обратной дороге меня встретил.
        - Генка…
        - Что?
        - Ничего. Просто Ген-ка.
        Мальчишки дружно улыбнулись. Сережка поднял глаза, и сквозь дырочку в зонте свет молнии ударил ему в лицо. Он смешно зажмурился.
        Они расставались. Надолго или навсегда – они не знали. Десять лет, с первого класса, были Сережка и Генка всегда вместе – во всех проказах и доблестях, шалостях и подвигах. Генка – детдомовец, родителей своих он не помнил. Что ему был маменькин сынок Сережа, который и нырять-то не умел? Но вот же…
        Шел Сережа домой. Один. Конечно, всего неделю учится в первом классе, но и до дому – пара шагов. А по дороге к нему прицепились три пятиклассника. Произошел краткий разговор:
        - Пацан! Деньги есть?
        - Нету, - поднял малыш честные серые глаза.
        - Как это нету? А мы сейчас посмотрим… - и с этими словами он шагнул вперед.
        Да, Сережа не был храбрецом. Но и не полным же трусом! Он вздохнул, зажмурился и ударил обидчика – головой в живот, как учил старший брат. То согнулся пополам и, глотая воздух, а двое других стали угрожающе приближаться. Но тут ситуацию разрядил первоклашка-детдомовец, идущий по противоположной стороне улицы. Он заорал:
        - Эй, вы! Отпустите его, а то я милицию позову!
        Эти двое, плюнув, подхватили своего товарища и кинулись прочь.
        Вот так состоялось знакомство. И с тех пор не было дня, чтобы они не увиделись. А сейчас… Генку отправляли в университет, в Москву – у него были замечательные способности к математике. И вот Сережка провожал его на вокзал. Слез уже не было – после бессонной ночи, когда, каждый у себя дома, ребята плакали в подушку. А сейчас они просто радовались последним часам вместе. Вспоминали самые интересные истории: «А помнишь… А помнишь…»
        - А помнишь, как мы с этим зонтом с крыши прыгали? Ты тогда еще в крапиву спланировал – хихикнул Сережка.
        - А ты - прямо в лужу, – парировал Генка, – и штаны потом полчаса сушил.
        Друзья замолчали. Весь вечер они пытались быть веселыми, не раскисать друг перед другом, но горечь расставания прорвала маску радости.
        - Ген… Мы еще встретимся? – как-то жалобно спросил Сергей.
        - Не знаю, – задумчиво ответил он, – конечно, очень хотелось бы. Я думаю, и ты, и я все для этого сделаем. Но ведь бывает, когда обстоятельства сильнее…
        - Как сейчас, – тихо сказал Сергей.
        - Как сейчас, – эхом отозвался Генка. Он вдруг резко свернул зонт, и ребята оказались под проливным дождем. Через минуту они уже были мокры до нитки.
        - Слушай, Сережка… - отрывисто сказал Гена – давай поклянемся. На всю жизнь.
        - В чем?
        - Не предавать. Не врать. Защищать друзей – друг друга и тех, кто придет потом. И стараться быть смелым – всегда и во всем.
        - Правильно, – помедлив, сказал Сергей. – А чем поклянемся?
        - Да ничем, – словно бы удивился Генка. – Хотя… нашей дружбой. Это уж точно – навеки. – Он медленно вытянул руку. Сергей накрыл его широкую ладонь своей узкой ладошкой.
        - Нашей дружбой, - начал Генка.
        - Нашей дружбой… - повторил Сергей.
        - Клянемся – раз и навсегда, перед собой и перед другими, перед всеми честными людьми не предавать, не забывать друзей, не лгать и не кривить душой.
        Все… Окончена клятва, и снова слышен шум дождя. И вот в него вплетается свисток приближающегося к городу локомотива.
        - Мне пора, Серж, – тихо напомнил Генка. – Я пошел…
        - Хорошо, – коротко ответил он - у него запершило в горле. – До свидания, Ген.
        - До свидания. – И он двинулся, не оглядываясь, к вокзалу. Сергей отвернулся и пошел, побежал к дому, глотая слезы. Они текли по лицу сами собой, и никто не смог бы понять, что это не дождь. «И пусть уезжает, пусть», - проносилось в его голове. Но тут ему послышалось, что сзади его кто-то окликнул. Сергей обернулся и увидел Генку, стоящего в ста метрах сзади, бессильно опустившего тяжелый чемодан на мокрый асфальт. Сергей ошеломленно смотрел на него. Гена сказал:
        - Понимаешь, Серега, тут такая вещь. Мы поклялись не предавать друзей, а если бы я сейчас уехал, это было бы предательство. Верно?
        - Верно, – улыбнулся Сергей, подошел к другу и взял чемодан. – Пойдем домой, Генка.
        Над городом шумела гроза…
 

Ты не один

Раньше ему часто хотелось остаться одному, а теперь он понимает, что одиночество – самое страшное наказание для любого человека, особенно когда знаешь, что ты один навечно. Это страшно – целая планета вокруг тебя, красный песок шуршит под ногами, играют блики на иссиня-черной поверхности кристаллов, бегут в желтом небе розовые облака, но из лабиринта стеклянных громад никто не выйдет навстречу, не заговорит с тобой – пусть даже на незнакомом языке. И всегда, всегда, всегда один на огромной планете, словно во всем мире ничего не осталось, кроме нестерпимой, звенящей тишины.

Звездолет «Мечта» при посадке на планету, известную под названием Лирея, разбил двигатель. На корабле в это время находилось пять человек: пилот Алекс, второй пилот, он же механик,  Питер, штурман Лора, корабельный врач, он же геолог, биолог, химик, анатом Ренат и капитан Дин.  Эти люди не привыкли отступать ни перед какой бедой. Дружно взялись они за починку двигателей, но через шесть часов Питер спокойно сказал, что починить его невозможно. Крепко ударило по команде это сообщение, особенно в ту минуту, когда стало ясно, что на этой планете можно жить – трудно, так как воздух не совсем подходит для дыхания, но все же можно.

Сутки здесь были почти земные – двадцать семь часов. Под вечер второго дня, устав дожидаться неизвестно чего, Ренат решительно встал и сказал товарищам:

- Я не могу так сидеть. Надо хоть что-то делать, нельзя же вот так ждать смерти!

- А что делать-то? – уныло спросил Питер – я уже думал… Делать абсолютно нечего!

- Нечего? – насмешливо повторил Ренат – вокруг тебя целая планета, а тебе делать нечего. Ладно, я пойду поищу, вдруг здесь есть животные или растения, пригодные в пищу, а то запасы у нас не вечные.

- Ренат, мне кажется, не стоит этого делать, – осторожно предупредил Дин – неизвестная планета, мы еще даже робота не посылали.

- Прости, Дин, но я пойду, – твердо сказал Ренат – надоело ждать.

Лора, молчаливая и решительная, достала из сейфа Рената защитный костюм и бластер на случай опасности. Затем также молча раскрыла свой и достала снаряжение.

- Лора, ты чего? – обеспокоено спросил Алекс.

- Я иду с Ренатом, – объяснила Лора – одному идти опасно, это же не Сатурн.

- Я не имею права вам запретить, – горько сказал Дин – но как человек человека прошу – не делайте этого! Давайте отправим робота, он пришлет анализы. Я  прошу вас! Неужели так сложно подождать пару часов?

- Прости, Дин, но я иду – и без лишних слов Лора вышла, следом за ней – Ренат. В шлюзовой они натянули броню и спустились по выдвижному трапу.

Красная пустыня, иссушенная жгучим фиолетово – черным солнцем, раскрылась перед их глазами. И то там, то здесь крупными группами и одинокими экземплярами расположились аборигены здешних мест – огромные и маленькие, черные и синеватые, матовые и блестящие кристаллы. Но вы не думайте, они не неподвижны – время от времени один из самых крупных кристаллов проскальзывает на несколько десятков метров в сторону. В этом неспешном танце была какая-то особая красота, величие. Он длится, наверное, миллиарды лет, с появления этой планеты.

Астролетчики остановились, завороженные величием этого стеклянного лабиринта. Лора, очнувшись, спросила:

- Куда пойдем?

- Извини, но я хочу побыть один, - немного виновато произнес Ренат - поэтому... Давай ты пойдешь туда,  - он указал в сторону уходящего за горизонт светила - а я в противоположную сторону. Хорошо?

- Да, - кивнула девушка - ну... пока. Будь осторожен.

И они разошлись, кивнув друг другу на прощание.

Сколько раз Ренат проклял себя за то, что ушел с корабля! Ведь если бы не его уход, он бы был теперь вместе с командой...

Вернувшись из трехчасового путешествия, он обнаружил, что место стоянки звездолета словно забором окружили кристаллы. Невероятно, но он пробился сквозь это заграждение и обнаружил обгорелый остов корабля. Обгоревшая обшивка висела драными клочьями, каркас погнут и поломан, шлюзовая дверь висит на одной петле.

Ренат стоял, ошеломленный этой картиной. Потом в душе вспыхнул огонек надежды: "Они, наверное, вышли. Сейчас они где-то в лабиринте. Торопливо, чтобы не растерять остатки решимости,  он достал коммуникатор и набрал код Дина. Молчание... Все еще надеясь, он один за другим набрал номера Питера и Алекса. Коммуникатор зазвенел в остатках корабля, словно насмехаясь над смертью. Ренат набрал номер Лоры. Женский голос проговорил: «Здравствуйте. Вы звоните Лоре Милорадович. У меня закончилась батарейка, поэтому перезвоните позже». Ренат вздохнул, сам не зная, разочарован он или огорчен. С одной стороны, все стало бы ясно с самого начала, а с другой, сейчас была хоть какая-то надежда.

И кто знает, что лучше…

Ренат решил переночевать здесь (пока он гулял, наступила ночь), а утром, досконально исследовав остов корабля, отправиться на поиски Лоры. Возможно, ее уже тоже нет в живых, но ведь есть шанс.

Когда Ренат проснулся, еще было темно. Он перевернулся на спину и закинул руки за голову. Днем желтое, а сейчас – невнятного охристого цвета небо раскинулось над головой. Край фиолетово-черного солнца  уже показался из-за нагромождений кристаллов.

Ренат вдруг почувствовал, как холодной ладонью сдавило сердце. Он зажмурился и сжал кулаки. Перед глазами стоял его дом на берегу Черного моря. Прозрачные волны бьются о прибрежные скалы, в их брызгах играет такое родное и теплое земное солнце. А вот другая картина – мамина могила. Мраморный памятник стоит в тени цветущих акаций, в ее листве шуршит ветер.

Ренат тряхнул головой, прогоняя наваждение. «Если так пойдет дальше, я свихнусь» - подумал он. Резко оттолкнувшись от красного песка, врач поднялся и отправился к кораблю.

Он долго лазил в сгоревших остатках «Мечты», весь перемазался в саже и пропитался запахом гари. Поиски ничего особенного не принесли, разве что плеер Дина, отчаянного меломана. «Что ж, по крайней мере, я не сойду с ума от тишины» - довольно ухмыльнулся Ренат. Ну вот и можно отправляться. 

Усмехнувшись, он поставил плеер в случайный режим. Поиграем с судьбой?

Возьми мое сердце, возьми мою душу,

    Я так одинок в этот час, что хочу умереть,

   Мне некуда деться, свой мир я разрушил,

                По мне плачет только свеча на холодной заре…

Ренат вздрогнул. Да уж, у судьбы шутки всегда удачные.

Он все шагал и шагал по красному песку, шагал быстро и бездумно. Вот он вошел в лабиринт кристаллов. Вокруг, куда ни глянь, черные и темно-фиолетовые непрозрачные стекла. Вдруг Ренат понял, что они, эти стекла, - цвета солнца. Не земного солнца, а здешнего, того, что сейчас стоит в зените и печет голову.

Везде, повсюду, в каждой грани – его отражения. Словно в детском аттракционе, они вытягиваются и искривляются, ломаются и исчезают. Ренат все шел и шел вперед, глядя по сторонам. Иногда матовые громады нависали над ним, а иногда уходили ввысь.

У Рената вдруг закружилась голова. Кристаллы поплыли по кругу, словно насмехаясь над ним. Отражения кривлялись и прыгали, изгибаясь, как змеи. Он упал, ничего не видя вкруг. На секунду пелена перед глазами растаяла, и он увидел неясный силуэт, шагнувший к нему навстречу из лабиринта кристаллов. В наушниках пел Шевчук:

На дороге туман, там мерещится дым,

                Ты уехал за счастьем, вернулся просто седым.

                          И кто знает, какой новой верой решится эта борьба,

    Быть, быть на этом пути – наша судьба!

Ты не один!

Птицы кружат

Над городом кружили птицы.
        Раскинув огромные белые крылья, они парили над иглами небоскребов, но никто не обращал на них внимания.
        Только мальчик Димка смотрел на них из окна серого семидесятиэтажного дома. Только он один видел, как одна птица вырвалась из стаи и спикировала к его окну. Пронеслась мимо, едва не задев стекло крылом.
        И Димка не мог никому об этом рассказать. После смерти мамы он вообще ничего не мог сказать. Три года - в тоске и молчании, сером, как этот город.
        Птицы кружили над улицами, словно звали его с собой. Белые, словно снег, которого никогда не было в городе. Величавые и стремительные, словно орлы, которых Димка никогда не видел.
        И Димка встал. Он отошел от окна и шагнул к выходу.
        Он взбежал на чердак и поднялся на крышу.
        Ветер. Он едва не сбил Димку, но тот стоял крепко.
        А птицы все парили. И снова одна из них пронеслась вихрем мимо Димки, коснувшись его плеча крылом.
        Дима шагнул на край крыши. Молодая птица все кружила вокруг, звала с собой, в дальний путь среди облаков. Наверное, там Димка найдет маму.        Может быть, действительно найдет?
        Внизу – серый асфальт, наверху – голубое небо. Внизу бегут машины и пешеходы, а в небе парят птицы. Димка зажмурился, раскинул руки и шагнул вперед.
 

Старая акация

        Старый московский дворик. Деревянные домишки – разваливающиеся, рассыхающиеся, асфальт – в глубоких трещинах.
        Посреди двора раскинула ветви огромная акация. Ей, наверное, лет сто. В ее ветвях запуталось немало летучих змеев и воланчиков от бадминтона. На ее твердой коре многие пытались вырезать свои имена. Акация не обижалась на них. Что для ее ствола какие-то жалкие царапины?
        В густой тени акации прохладно даже в самую жестокую жару, поэтому дерево уже давно служило укрытием от палящего полуденного солнца.
        И вот одним теплым летним вечером под старой акацией собрались ребята. Домой идти еще не хотелось, а от беготни уже все устали, потому решили просто посидеть и поговорить. О чем? Да ни о чем. Кто-то расскажет интересную историю, кто-то – смешной анекдот. И пойдет разговор, будет перекидываться с темы на тему, будут веселые и яростные споры, возникнут сложные вопросы и простые ответы. Нет ничего интереснее, чем разговор ни о чем.
        Пашка и Настя уселись на корнях дерева, Алька, обожавший высоту и мечтающий стать пилотом, влез на одну из нижних веток, Тимка сел в обнимку с верным псом Кометой, Женька устроился со своим альбомом и красками на лавочке.
        - Женька, ты ришовать будешь? – поинтересовался малыш Пашка.
        - Да, рисовать.
        - Наришуй Комету. – Он указал на собаку.
        - Хорошо, – ласково улыбнулся художник и углубился в работу. Заговорил Алька:
        - Женька, а твою картину на выставку отправили?
        Так как Женька не услышал вопроса, по праву младшей сестры ответила Настя:
        - «Корабль викингов» отправили. А тебе зачем?
        - Интересно, – пожал плечами мальчишка и вдруг завопил: – Ой, Пашка, брось эту гадость!
        Малыш с интересом рассматривал какого-то паука и как раз собирался отправить его в рот. Настя отобрала его у Пашки и строго сказала:
        - Павел, не смей так делать! Ясно тебе?
        Потом Настя протянула насекомое Альке:
        - Это твоя добыча!
        Алька по-жеребячьи взбрыкнул тонкими ногами и едва не свалился с ветки:
        - Убери его от меня! Убери жука, я кому сказал!
        - Наш храбрый летчик-истребитель, – прокомментировала Настя, а Тимка встал и внимательно осмотрел Пашкину находку:
        - Сам ты жук, Алька. Это паук-крестовик. У меня такой есть в коллекции.
        - Какая разница!
        - Ребята, хватит балаганить, – жалобно попросил Женька, которому Тимка, вставая, едва не опрокинул краски на начатый рисунок. Все мгновенно успокоились. Женьку все уважали, его просьбы выполнялись беспрекословно.
        Комета вдруг заскулила. Тимка обернулся и стремительно присел рядом с собакой:
        - Что такое, Комета?
        Пес продолжал скулить. Вдруг Настя увидела причину его беспокойства. Засмеялась:
        - Тимка, на заборе кошка.
        Действительно, по высокому желтому забору прохаживалась взад-вперед пушистая пепельно-серая кошка. На ее мордочке ясно читалось самодовольство и удовлетворенность окружающим миром. Димка незаметно спустил Комету с поводка, и собака с лаем бросилась к забору.
        Ребята с улыбками наблюдали за бесплодными попытками Кометы вспрыгнуть на забор. Кошка, чувствуя свою недосягаемость, спокойно продолжала нежиться на солнышке, а затем начала вылизываться.
        Наконец, Комета устала и, вывалив язык и тяжело дыша, отправилась к хозяину. Тимка утешительно потрепал пса по загривку.
        Пашка, стоявший у Женьки за спиной и наблюдавший за его работой, спросил:
        - Женька, а хвошт у шобаки где?
        - Вот, – художник провел расплывчатую акварельную линию, и та обратилась в пушистый собачий хвост.
        - Ждорово! – обрадовался малыш. Женька тихо улыбался.
        Сгущались сумерки, а в тени акации было уже совсем темно. Одно за другим загорались окна в одноэтажных деревянных домиках. Вот на порог дома вышла Дарья Степановна и позвала:
        - Тима! Где тебя носит, темно уже! Тимофей!
        - Бабушка, я сейчас! – крикнул Тимка.
        - Если через полчаса не придешь, отцу скажу! – пригрозила она и вошла в дом.
        Через некоторое время в многоэтажных зданиях стали открываться окна. Из них доносились призывы:
        - Игорек! Домой!
        - Антон! Валерик, ты не видел Антона?
        - Лена! Где ты?
        Женька захлопнул альбом:
        - Темно уже рисовать. Может, по домам?
        - Ты чего, Женька! – воскликнула Настя. – Всего восемь часов.
        - А ты чего старших не слушаешься, а? – грозно свел брови Женька. – Возмездие близко! – И он прыгнул ей на спину. Настя упала в траву. С ветки, закричав «куча мала!», сиганул Алька. Тимка, покатываясь от смеха, уселся на эту брыкающуюся гору и заявил:
        - Я – царь горы!
        Но он не подумал о том, что здесь еще есть Пашка. Ему очень понравилась новая игра, и малыш решил, что пора и ему поиграть. Он деловито взобрался Тимке на колени, и под его тяжестью «царь горы» тоже опрокинулся.
        А старая акация с грустной улыбкой (правда, мысленной – ведь дерево не может улыбаться) смотрела на «кучу малу». С улыбкой – потому что ребята были счастливы. С грустной – потому что мудрое дерево знало, что счастье не вечно. Много таких ребят помнила акация. Под сенью ее листьев играло немало друзей. Здесь знакомились и расставались мальчишки и девчонки, юноши и девушки. Всех помнило мудрое дерево.
        Но сейчас они счастливы. Сейчас их дружный и звонкий смех разбивает на осколки тишину летнего вечера.
        Может быть, и это немало?

Комната часов

        Морок или кошмар? Я и сам этого не знаю… Вокруг – полумрак, сырость. Это какая-то огромная зала, снизу доверху уставленная часами – песочными, механическими, электронными, деревянными и пластмассовыми, бронзовыми и золотыми, серебряными и стеклянными. Вот старинные часы с кукушкой. Они показывают полночь. Вдруг сознание затягивает туманом… Что это? Детская спальня. Маленький мальчик плачет, уткнув мокрое от слез лицо в подушку. Я откуда-то знаю, что его родители ушли в кино, вернутся только через час, он боится быть дома один. Вдруг замечаю, что над его кроватью висят знакомые часы.
        Спальня исчезла. Снова передо мной часы с кукушкой. И я, кажется, знаю, что надо делать. Осторожно берусь за стрелку и перевожу ее на час вперед. Стрелка режет руку, словно бритвенное лезвие. По руке течет кровь. Но я знаю, что теперь мама с папой вернулись к мальчику, и он радостно смеется.
        Следующие часы. Круглые, настенные, с резными стрелками и римскими цифрами. Девять вечера. И снова они расплываются перед глазами, тают…
        Однокомнатная квартира панельной пятиэтажки. Часы на стене. И девочка лет тринадцати, сидящая на подоконнике, тихо шепчущая: «Господи, что с ним? Господи… ».
        И снова часы. Я снова берусь за стрелки. Горячая кровь залила рукав, но наплевать. Зато младший братишка девочки остановился в разгаре игры и вспомнил, что не позвонил домой. Он быстро набирает номер: «Лера, все в порядке! Я у Стасика. Да, его папа меня отвезет ».
        Старинные часы с маятником. Три часа дня. Они расплываются почти сразу. Это комнатка пожилой четы. Муж, пенсионер лет шестидесяти пяти, лежит на кровати в бреду, а рядом сидит его жена, опрятная старушка, и плачет, надеясь, что время подождет, что скорая успеет…
        Я берусь за маятник. Он обжигает руку, но я держу его. И только когда чувствую, что старика довезли до больницы, отпускаю.
        А вот на полу лежат маленькие золоченые часы, похожие на часы Юли. Нет, не просто похожие… ее часы! Показывают они семь часов вечера. Я беру их в руку…
        Юля тихо плачет, обняв любимого плюшевого мишку и поглядывая на часы. Тихо шепчет: «Женька, где ты? Вот только попробуй не приди… Женька, что случилось? Женька… »
        Я просыпаюсь… Я сижу у себя в комнате, в кресле. Глянул на часы и ахнул – я уже на полчаса опоздал к Юльке! Быстро достаю мобильник и, спускаясь по лестнице, уже слышу ее заплаканный голос:
        - Алло. Квартира Нечаевых.
        - Юль, это я! Я заснул… Прости, пожалуйста, я сейчас прибегу!